Современный феодализм. Часть 7 (парадоксы и уязвимости - 3).
Jan. 9th, 2026 02:02 pm![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
tvoy_sobiЕсли подумать, то нетрудно увидеть, что товарно-денежные отношения основам феодализма противоречат — как и вообще капитализм (что уже очевидно). Почему? Потому что деньги — это про "обменять", а не "отнять" или "отдать, подчиняясь силе". Про власть денег, зло, что они творят и т.д. — написаны целые библиотеки, но подумайте, какова ближайшая, самая реальная альтернатива — то есть, феодализм. При капитализме почти у любого есть шанс чего-то добиться, вырваться из нищеты, если родился в бедной семье и т.д. При феодализме родившимся рабами или крепостными не светит практически ничего. Мошенники и ростовщики, бедность и безнадёга — это очень плохо. Но палачи и насильники, пытки, истязания и смерти — всё-таки хуже. А второе это как раз феодализм.
Есть мнение, что рабовладение (которое тоже есть форма феодализма) — это был прогресс в отношениях человеческих популяций. В том смысле, что побеждённых врагов уже не убивали (и, возможно, съедали) — а, всё-таки, оставляли в живых, хотя и в совершенно бесправном состоянии "рабочего скота". Может быть, не берусь давать оценки в данном случае. Но читал, что в одном из архаичных племён современные европейцы обнаружили загон с женщинами, которых содержали лишь для того, чтобы они рожали младенцев — которых далее подавали на стол власть имущим этого племени. Эти младенцы считались деликатесом и подчёркивали статус людоедов, вождя и его ближников — дескать, не все могут себе позволить, а мы вот да. Зарождающийся феодализм выглядит именно так — да и дальше он не далеко от такого ушёл. Поэтому уж лучше товарно-денежные отношения.
Так вот, торговля и купцы, конечно, при феодализме были — даже при классическом. И, конечно, остаются при современном. Но, в общем и целом, это всё происходит феодализму вопреки. Ибо при нём свобода получать ценности из каких-то неподконтрольных властной вертикали источников и далее обменивать их на другие ценности — тоже из таковых источников — преследуется по определению. Ну какие деньги и покупки-продажи у солдата? Он на довольствии, всё казённое: одежда и обувь (форма), жильё (казарма), еда (в столовой) и т.д. У офицеров, особенно высших, всё уже иначе, вроде бы... но не принципиально — если оставаться в феодальной парадигме, где единственным источником блага может быть только вышестоящий. Он одаривает и награждает, он же отбирает и карает. Выдаёт феод на кормление, но может его и забрать. Гуглить, кем были помещики в царской России ИЗНАЧАЛЬНО — в отличие от бояр (и сразу становится понятно, за что бояр Иван Грозный так обстоятельно своей опричниной уничтожал). В общем, шаг влево, шаг вправо от этого всего... Ну вы поняли, да?.. Ибо это уже не по-феодальному, это бунт, Подрыв Устоев.
Но, повторюсь, обходиться без торговли и денег феодализм тоже не может. Ибо только с помощью торговли можно получить то, что иначе получить нельзя. И речь не только о зарубежных товарах, свою экономику тоже нельзя совсем уж примораживать "военным коммунизмом" и прочей продразвёрсткой, это быстро приводит к нищете и бунтам, подавление которых тоже благосостояние страны не повышает. Отсюда вытекает третий парадокс феодализма, он же его уязвимость:
3) Неизбежность коррупции как следствия товарно-денежных отношений
И дело не только и не столько в том, что деньги — универсальный эквивалент всего материального (и существенной части не материального тоже). Дело в том, что помимо Главного Альфы есть много бет, гамм и т.д., которые тоже хотят на его место — или хотя бы повыше. Или хотя бы просто жить лучше. Но феодальная вертикаль в ситуации абсолютизма такого практически не позволяет, она статична. Лучше всего это иллюстрирует анекдот ещё советского времени:
— Может ли сын генерала стать маршалом?
— Нет.
— Почему?
— Потому что у маршала тоже есть сын.
Конечно, можно подсидеть вышестоящего или хотя бы "соседа по этажу иерархии" и, тем самым, что-то с того получить. Но это — долго, рискованно и (в отличие от простой "выслуги лет") требует определённых талантов и склада характера. Не у всех такое есть. А вот продать по-быстрому что-то из влияния, каковое даруется вместе с местом во властной иерархии — путь намного более простой. Да, отношения между булатом и златом выяснены давным-давно, булат сильнее — во всяком случае, в феодальном государстве. Но сильнее — не значит лучше (во всяком случае, не всегда). Товарно-денежные отношения уже не феодальные, это ДРУГИЕ правила. Поэтому покуда эти отношения не загнаны в совсем уж жёсткие рамки, они всегда будут подтачивать феодализм, в первую очередь, с помощью коррупции. Если за деньги можно купить то, что тебе так не хватает — а получить эти деньги можно продав сеньора — то что помешает "вечному гамме" это сделать? Идеология? Да, но действует она не на всех, мягко говоря (об этом ещё будет отдельная запись). Страх? Он всегда есть, но безнадёжные трусы на сколько-нибудь высокие этажи феодальной иерархии не поднимаются. Подхалимы и предатели — да, но не трусы.
Поэтому коррупция в феодальном государстве, в котором ВООБЩЕ ВСЁ не превращено, как сейчас принято писать, в "цифровой концлагерь" — неизбежна. В Китае за коррупцию расстреливают, но помогает это плохо — по вышеописанным причинам. То есть, это принципиальная уязвимость феодальной вертикали, которой тоже можно пользоваться для борьбы с феодализмом, так или иначе.
Следует заметить, что покойный иноагент, экстремист и террорист Н., умерший в заключении, был жестоко наказан феодалами вовсе не за то, что разоблачал коррупцию в их иерархии. А за то, что пользовался ей, самым её наличием для борьбы с феодальной властью, "тыкал палкой в чирей", как в таких случаях говорят китайцы. Ну а поскольку феодалы ничего с коррупцией поделать не могут (и это феодальную власть ну очень злит, на самом деле) — он и получил по полной. Именно за это, за, так сказать, постоянные насмешки и издевательства — а не потому, что с ним жестоко "рассчитались за всё" высокопоставленные коррупционеры. Там, наверху феодальной вертикали, коррупция как раз совершенно НЕ одобряется и честно преследуется. Но это не помогает — ни в Китае, где за это смертная казнь, ни в США — каковое государство ещё только феодализируется и где пытаются бороться с коррупцией, в том числе, таким оригинальным методом, как официальное лоббирование. Ни в России, где то робко пытаются идти по китайскому пути (см. дело Улюкаева) — то, наоборот, сделать коррупцию полуофициальной и тем самым взять под контроль хотя бы так. Но всё равно не получается, коррупцию при феодализме извести или хотя бы контролировать ну очень трудно.
Ситуация в Венесуэле где именно коррупция (а кто-то сомневается?..) помогла выкрасть аж целого президента с его супругой — то есть, местных Супер Альф — это наглядно показывает. Генерал очень хочет, чтобы его сын стал маршалом. Или, если уж не получается, то хотя бы крупным ленлордом, пускай и в другой стране.
(продолжение следует)
Есть мнение, что рабовладение (которое тоже есть форма феодализма) — это был прогресс в отношениях человеческих популяций. В том смысле, что побеждённых врагов уже не убивали (и, возможно, съедали) — а, всё-таки, оставляли в живых, хотя и в совершенно бесправном состоянии "рабочего скота". Может быть, не берусь давать оценки в данном случае. Но читал, что в одном из архаичных племён современные европейцы обнаружили загон с женщинами, которых содержали лишь для того, чтобы они рожали младенцев — которых далее подавали на стол власть имущим этого племени. Эти младенцы считались деликатесом и подчёркивали статус людоедов, вождя и его ближников — дескать, не все могут себе позволить, а мы вот да. Зарождающийся феодализм выглядит именно так — да и дальше он не далеко от такого ушёл. Поэтому уж лучше товарно-денежные отношения.
Так вот, торговля и купцы, конечно, при феодализме были — даже при классическом. И, конечно, остаются при современном. Но, в общем и целом, это всё происходит феодализму вопреки. Ибо при нём свобода получать ценности из каких-то неподконтрольных властной вертикали источников и далее обменивать их на другие ценности — тоже из таковых источников — преследуется по определению. Ну какие деньги и покупки-продажи у солдата? Он на довольствии, всё казённое: одежда и обувь (форма), жильё (казарма), еда (в столовой) и т.д. У офицеров, особенно высших, всё уже иначе, вроде бы... но не принципиально — если оставаться в феодальной парадигме, где единственным источником блага может быть только вышестоящий. Он одаривает и награждает, он же отбирает и карает. Выдаёт феод на кормление, но может его и забрать. Гуглить, кем были помещики в царской России ИЗНАЧАЛЬНО — в отличие от бояр (и сразу становится понятно, за что бояр Иван Грозный так обстоятельно своей опричниной уничтожал). В общем, шаг влево, шаг вправо от этого всего... Ну вы поняли, да?.. Ибо это уже не по-феодальному, это бунт, Подрыв Устоев.
Но, повторюсь, обходиться без торговли и денег феодализм тоже не может. Ибо только с помощью торговли можно получить то, что иначе получить нельзя. И речь не только о зарубежных товарах, свою экономику тоже нельзя совсем уж примораживать "военным коммунизмом" и прочей продразвёрсткой, это быстро приводит к нищете и бунтам, подавление которых тоже благосостояние страны не повышает. Отсюда вытекает третий парадокс феодализма, он же его уязвимость:
3) Неизбежность коррупции как следствия товарно-денежных отношений
И дело не только и не столько в том, что деньги — универсальный эквивалент всего материального (и существенной части не материального тоже). Дело в том, что помимо Главного Альфы есть много бет, гамм и т.д., которые тоже хотят на его место — или хотя бы повыше. Или хотя бы просто жить лучше. Но феодальная вертикаль в ситуации абсолютизма такого практически не позволяет, она статична. Лучше всего это иллюстрирует анекдот ещё советского времени:
— Может ли сын генерала стать маршалом?
— Нет.
— Почему?
— Потому что у маршала тоже есть сын.
Конечно, можно подсидеть вышестоящего или хотя бы "соседа по этажу иерархии" и, тем самым, что-то с того получить. Но это — долго, рискованно и (в отличие от простой "выслуги лет") требует определённых талантов и склада характера. Не у всех такое есть. А вот продать по-быстрому что-то из влияния, каковое даруется вместе с местом во властной иерархии — путь намного более простой. Да, отношения между булатом и златом выяснены давным-давно, булат сильнее — во всяком случае, в феодальном государстве. Но сильнее — не значит лучше (во всяком случае, не всегда). Товарно-денежные отношения уже не феодальные, это ДРУГИЕ правила. Поэтому покуда эти отношения не загнаны в совсем уж жёсткие рамки, они всегда будут подтачивать феодализм, в первую очередь, с помощью коррупции. Если за деньги можно купить то, что тебе так не хватает — а получить эти деньги можно продав сеньора — то что помешает "вечному гамме" это сделать? Идеология? Да, но действует она не на всех, мягко говоря (об этом ещё будет отдельная запись). Страх? Он всегда есть, но безнадёжные трусы на сколько-нибудь высокие этажи феодальной иерархии не поднимаются. Подхалимы и предатели — да, но не трусы.
Поэтому коррупция в феодальном государстве, в котором ВООБЩЕ ВСЁ не превращено, как сейчас принято писать, в "цифровой концлагерь" — неизбежна. В Китае за коррупцию расстреливают, но помогает это плохо — по вышеописанным причинам. То есть, это принципиальная уязвимость феодальной вертикали, которой тоже можно пользоваться для борьбы с феодализмом, так или иначе.
Следует заметить, что покойный иноагент, экстремист и террорист Н., умерший в заключении, был жестоко наказан феодалами вовсе не за то, что разоблачал коррупцию в их иерархии. А за то, что пользовался ей, самым её наличием для борьбы с феодальной властью, "тыкал палкой в чирей", как в таких случаях говорят китайцы. Ну а поскольку феодалы ничего с коррупцией поделать не могут (и это феодальную власть ну очень злит, на самом деле) — он и получил по полной. Именно за это, за, так сказать, постоянные насмешки и издевательства — а не потому, что с ним жестоко "рассчитались за всё" высокопоставленные коррупционеры. Там, наверху феодальной вертикали, коррупция как раз совершенно НЕ одобряется и честно преследуется. Но это не помогает — ни в Китае, где за это смертная казнь, ни в США — каковое государство ещё только феодализируется и где пытаются бороться с коррупцией, в том числе, таким оригинальным методом, как официальное лоббирование. Ни в России, где то робко пытаются идти по китайскому пути (см. дело Улюкаева) — то, наоборот, сделать коррупцию полуофициальной и тем самым взять под контроль хотя бы так. Но всё равно не получается, коррупцию при феодализме извести или хотя бы контролировать ну очень трудно.
Ситуация в Венесуэле где именно коррупция (а кто-то сомневается?..) помогла выкрасть аж целого президента с его супругой — то есть, местных Супер Альф — это наглядно показывает. Генерал очень хочет, чтобы его сын стал маршалом. Или, если уж не получается, то хотя бы крупным ленлордом, пускай и в другой стране.
(продолжение следует)
Bela Tarr
Jan. 9th, 2026 03:41 amexorthodox Bela Tarr (21.07.1955 - 06.01.2026)
Családi tűzfészek / Family Nest (1979)
Szabadgyalog / The Outsider (1981)
Panelkapcsolat / The Prefab People (1982)
Őszi almanach / Almanac of Fall (1984)
Kárhozat / Damnation (1988)
Sátántangó / Satantango (1994)
Werckmeister harmóniák / Werckmeister Harmonies (2000)
A londoni férfi / The Man from London (2007)
A torinói ló / The Turin Horse (2011)
Вера как препятствие
Jan. 9th, 2026 12:49 amexorthodox Мы привыкли к тому, что есть верующие, неверующие и агностики. Неверующие считают, что Бога нет, верующие – что Бог есть, а агностиков эти вопросы просто не интересуют. Атеисты активно отрицают Бога, и это глупо, потому что отсутствие чего-либо доказать в принципе невозможно. Фанатики столь же активно склоняют к вере других, что не менее глупо, потому что человек свободен, а мир устроен так, чтобы эта свобода была реальной.
Всё это на поверхности и не слишком интересно. Как сказал один мудрый человек, нет разницы между верующим и неверующим: один верит, что Бог есть, другой – что Бога нет. Вера – это убеждение, и в обычной жизни бывает трудно отличить верующего от неверующего. Главное, это мало на что влияет. Существенно то, чем человек живёт.
Приходишь в гости в ортодоксальную семью. Если убрать атрибутику и обряды – отличий не просто мало, их нет. Люди живут тем же, что и все – те же интересы, стиль жизни, эмоции, проблемы… "Если похоже на утку, и крякает как утка…"
Когда отношения чисто рабочие и знакомство поверхностное, разница и не должна ощущаться, но я говорю о людях близких, которых знаешь десятки лет. С близкими говорить можно о многом, но догматика выстраивает неприступную броню, которая, будучи призванной ограждать от "ересей", заодно ограждает и от сближения с Богом.
Китеж. Итоги XX века
Jan. 8th, 2026 01:37 amexorthodox Были времена, когда богословие занимало людей больше, чем политика. Не только в IV веке споры о единосущии приводили к дракам на рынке, ещё совсем недавно, на рубеже XIX–XX вв. в ночь на Ивана Купалу на место легендарного Китежа стягивались толпы желающих поговорить или поспорить о Боге. В основном – старообрядцы.
Об этом, в частности, пишет Зинаида Гиппиус. В 1902 году они с Д.Мережковским предприняли путешествие на эту "конференцию". В этот период Мережковский проводит в С.-Петербурге "Религиозно-философские собрания", которые посещают Розанов, Бердяев, Струве, Франк и известные пастыри РПЦ. Это была попытка интеллигенции найти общий язык с церковью. Понятное дело, что она провалилась, что не отрицает сам всплеск интереса к поиску настоящей духовности.
Сегодня ситуация принципиально иная. Никогда еще информация не была настолько доступна, и никогда ещё духовное настолько не интересовало людей. Не исключая верующих.
"Pluribus"
Jan. 7th, 2026 03:47 pmexorthodox
В киноиндустрии всё-таки отражаются вызовы сегодняшнего дня. Даже когда авторы заходят на них из жадности до денег. Ремейки набивают оскомину, популярность вынуждена искать резонанс с актуальностью,
"Pluribus" озвучивает тему, которая вышла в топ благодаря прорыву в области AI, это отличие человека от автомата. По сути это всё тот же вопрос "Что такое человек?". Причём в сериале он проходит не столько в фантастической линии сюжета, сколько в бытовой ситуации.
Вот, ты имеешь возможность реализовать любое желание, касающееся внешних вещей. Переместиться в любую точку на планете, куда тебя без промедления доставит индивидуальный самолёт, получить всё, что может прийти в голову. Любое блюдо – хоть на дом, хоть в ресторане, где тебя одного будет обслуживать всё заведение. Любые чувственные наслаждения, любые вещи, вплоть до атомной бомбы. Свобода выбора не только остаётся при тебе, но и не встречает никаких препятствий к осуществлению. И все вокруг – не только доброжелательные, уважающие твою свободу, но готовы расшибиться в лепёшку ради удовлетворения твоих капризов. С одним «но»: они слились в единый организм, где растворилась индивидуальность каждого. Все чувствуют то, что чувствует один, все знают то, что знаешь ты.
И вот героиня, которая осталась собой при мгновенной трансформации остальных (кроме десятка других уцелевших) мается, с одной стороны не желая слиться с единым коллективным человечеством, а с другой – пытаясь жить полноценно в неожиданном Рае. И что-то кроме алкоголя, похоже, других решений у неё нет.
*
Сам сериал сделан крайне посредственно, с учётом тех неисчерпаемых возможностей, которые заложены в самой идее. Но – что есть, то есть. Глубокий ответ может быть у того, кто знает, что такое человек, а таких сегодня не много. И их вряд ли стоит искать среди дельцов от киноиндустрии.
Кстати, по теме: была такая притча, "Как изменилась вода". В десяточку!
Трудофф же плоды
Jan. 7th, 2026 05:32 amyettergjartЛюбовь между землёй и небом (о книге: Петер Надаш. О любви земной и небесной: Эссе / перевод с венгерского, вступительная статья О. Серебряной. - СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025) // Дружба народов. - № 1. - 2026. = https://gertman.dreamwidth.org/142387.html
"Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко".
"Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко".
Трудофф и многочтения плоды
Jan. 7th, 2026 05:30 amyettergjartПлатформа искусства. Литература первой четверти XXI века: мысли вразброс // Дружба народов. - № 1. - 2026.
Опрос "Дружбы народов" о литературных итогах первой четверти века. Среди прочих вопросы задали и мне. Вопросы были такие:
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… --?
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века – какова их роль в момент появления и сегодня?
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»:
российская проза / поэзия;
зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод);
нон-фикшн;
критика — самые глубокие, яркие и важные статьи и книги.
Ответствованное же помещаю в новое-старое хранилище Всех Опубликованных Текстов, чтоб оно нам было здорово: https://gertman.dreamwidth.org/142142.html )
Опрос "Дружбы народов" о литературных итогах первой четверти века. Среди прочих вопросы задали и мне. Вопросы были такие:
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… --?
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века – какова их роль в момент появления и сегодня?
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»:
российская проза / поэзия;
зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод);
нон-фикшн;
критика — самые глубокие, яркие и важные статьи и книги.
Ответствованное же помещаю в новое-старое хранилище Всех Опубликованных Текстов, чтоб оно нам было здорово: https://gertman.dreamwidth.org/142142.html )
Любовь между землёй и небом
Jan. 7th, 2026 05:15 amgertmanОльга Балла
Любовь между землёй и небом
Дружба народов. - № 1. - 2026.
Петер Надаш. О любви земной и небесной: Эссе / Перевод с венгерского, вступительная статья О. Серебряной. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. — 256 с.
Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко.
Ещё резче: говоря о любви, он менее всего говорит о том, что его собратьям по культуре привычно с нею связывать. В самую последнюю очередь это телесное и эмоциональное влечение мужчины и женщины друг к другу с сопутствующей взаимной идеализацией и очень далеко идущими добровольными обязательствами на её основе. Оно — скорее частный случай (сказать ли, что — не такой уж обязательный?).
Переводчик книги Ольга Серебряная в своём предисловии называет этот сборник эссе «самой необычной книгой» автора. Думается всё-таки, что это не совсем так, и книга прекрасно вписывается в оба смысловых ряда работы Надаша — художественной прозы и эссеистики, образует мост между ними, выявляет их логические связи. Хотя Надаш переведён у нас далеко не весь, кое-что существенное, по счастью, переведено — и из эссеистики, и из прозы, — и в том числе как раз то, что особенно пригодится читателю для полноты понимания представленных в сборнике теоретических построений автора (а это, вопреки разрозненности изложения и как будто ситуативности высказываний, — именно теоретические построения, притом вполне строгие, внутренне связные. Можно было бы и философский трактат написать, но такое не совсем в духе автора). Пригодится же тут особенно «Книга воспоминаний», второй большой роман Надаша, вышедший у нас в переводе Вячеслава Середы (памяти которого переводчик посвящает ныне обсуждаемый сборник) в 2015 году. Это художественная проза (жгучая, я бы сказала, в своей художественности проза), написанная — прожитая автором, а вслед за ним и нами — на основе тех же идей, что в этом сборнике сформулированы в виде вполне теоретических положений.
Итак, в этой книжице, составленной из «Введения в тему земной и небесной любви: подобия праобразов», из прочитанной в сентябре 1989-го в академии «Фидес» (не путать с сегодняшней Fidesz — венгерской крайне правой националистической партией, пребывающей ныне у власти; тогда, на рубеже исторических эпох, под тем же именем действовало молодёжное леволиберальное движение, и название его было аббревиатурой от слов Fiatal Demokraták Szövetsége — Союз Молодых Демократов, теперь не расшифровывают, имея в виду куда скорее латинское fides — вера; парадоксально ли, но в число лидеров того Союза входил и действующий премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, чем, как справедливо замечает Серебряная в предисловии, сходство тогдашнего и нынешнего «Фидесов» и исчерпывается) лекции «О любви небесной и земной» и — подготовительных заметок к этой лекции, написанных чуть раньше, из которых автор собрал самостоятельный текст, Надаш говорит в некотором смысле то же, что в «Книге воспоминаний», представляет идейное ядро сказанного там — одно из таких ядер, — поэтому тот, кто прочитает две эти книги одним взглядом подряд, несомненно, лучше поймёт обе. «Книга воспоминаний» в смысловом отношении существенно шире темы любви и человека в ней, но основы того, что в понимании Надаша относится к любви, сформулированы именно здесь. Они довольно парадоксальны.
Если, читая «Книгу воспоминаний», читатель найдёт много возможностей для вполне освоенных им типов восприятия: сопереживать героям, отождествляться с ними, — то рассуждения автора «о любви земной и небесной» способны повергнуть его в некоторую растерянность. Ни малейшей лирики. Чистая метафизика.
Вполне возможно, читатель даже окажется разочарован: сексуальность в книге тоже далеко не главная героиня. Надаша-теоретика — того самого Надаша, из-под пера которого вышел напряжённо-эротизированный текст «Книги воспоминаний» — любовь занимает как форма коммуникации; как познание человеком самого себя и других; как способ освобождения (от навязываемых извне правил и требований — в пользу того, «что ему требуется сообразно системе взаимосвязей его качеств и складу его личности»); как моделирование человеком собственной судьбы. В свете этого любовь как взволнованность другим человеком, интенсивнейшее из состояний, оказывается хотя и необходимой, но, в конечном счёте, инструментальной.
Уточним: Надаш — метафизик очень на собственный лад и, вопреки устойчивому выражению и настойчивости слова «небесная» во всех без исключения здешних заголовках, «небесным» как таковым — в традиционном его понимании — не занимается (божественное, ангельское и т.п. — это всё не из его лексикона и не из его понятийного арсенала). То, что он понимает под любовью «земной», означает те чувства, состояния и действия, которые вписываются в социальные рамки, формируются под воздействием задаваемых культурой матриц и стереотипов — и, соответственно, ни до чего коренного, единственно настоящего, не добираются. А вот под «небесной» — то, что до этого коренного и настоящего доходит — и чему до социальных условностей, рамок, матриц и норм нет решительно никакого дела. Мудрено ли, что, как пишет Ольга Серебряная (говоря о «Книге воспоминаний», но, кажется, это верно и за её пределами» «не освобождает, а несёт с собою горе и горечь». Она ломает всё, что в земной жизни не только стесняет, но и оберегает человека — затем и заведено. Чуждая по своему глубокому существу условностям любого порядка, она оставляет человека беззащитным.
Однако Надаш настаивает: освобождает (что, понятно, не отменяет ни горя, ни горечи).
Метафизика Надаша, таким образом, вращена внутрь доступного нам опыта, — доступного, в принципе, каждому; человеку как таковому — в здешнем, земном, досмертном и чувственном существовании. Понятая в надашевском смысле метафизика представляет собой особенное, редко по-настоящему достигаемое измерение этого существования — в него-то и проваливаются любящие (проваливаются, разумеется, не во плоти, но в смысле типа проживаемого опыта), — те из них, которые любят действительно, в полную силу и по полной программе, что, разумеется, никоим образом не зависит от их собственной воли и сознательного выбора, — так случается. Это измерение не имеет отношения не только ко всем земным установлениям, но и к самому времени: оно — существование абсолютное, родственное вечности — а может быть, в каком-то смысле и она сама. В одиночку провалиться в это состояние невозможно, только вместе с адресатом любви; но жить в таком модусе ни постоянно, ни, по всей вероятности, долго невозможно — это опыт по определению экстремальный и уж подавно не может быть ни предписан, ни ожидаем как норма. Приспособить в общекультурных целях, «поставить на службу воспитанию или вере, а то и вовсе институализировать» его немыслимо.
Тело с его влечениями и страстями, несомненно, участвует в проживании этого опыта, ведёт к нему, но что-то подталкивает сказать, что (при всём громадном внимании Надаша-писателя к телесности, к её принуждениям, к тем возможностям, которые она открывает), по самому большому счёту, оно тут не главное. Пол и гендер участников взаимодействия принципиального значения тоже не имеют — «У женщин и мужчин есть общее начало, и состоит оно в том, что они люди. Причём роль этого понятия в мышлении заключается как раз в том, чтобы говорить о них в соответствии с их сутью, а не просто как о мужчинах и женщинах. Соответственно, тот, кто рассуждает о них в соответствии с их сутью, не может давать рецепты касательно того, когда они хорошие женщины, когда — хорошие мужчины и как им подобает себя вести. О последнем можно рассуждать только тогда, когда говоришь о женщинах и мужчинах не в соответствии с их сутью». Любящие взаимодействуют своей человеческой сутью и только ею. Соответственно, любовь и есть способ её постижения и, может быть, наиболее верный.
О том, как устроено эмоционально-смысловое пространство, поглощающее влюблённых (слово «пространство» применимо тут лишь очень условно), архаическое, магическое, в котором выходят на поверхность очень древние слои культуры, едва ли не предкультурья, лежащие в её основе и забытые, вытесненные ею, автор не говорит ничего подробного — возможно, подробности и ему самому не очень видны, возможно, они вообще не слишком поддаются здешним-и-сегодняшним формулировкам, — но на само существование этого пространства-состояния он указывает. Изобретая собственную терминологию, Надаш называет его словом «обоюдность» (такое русское соответствие Серебряная подбирает слову kölcsönösség, в отличие от viszonosság, которое она передаёт словом «взаимность»). «Взаимность», любовь земная, — то, что строится на общественных нормах. Обоюдность, любовь небесная, — то, что — жгуче, мучительно-счастливо и ненадолго — от социума освобождает. Свобода на двоих.
То есть, вполне можно сказать, что Надаш — минуя религиозное, трансцендентное измерение бытия — по-своему структурирует посюстороннее его измерение; любовь же как особенное человеческое состояние позволяет, по его мысли, эту структуру выявить. Возможно, что на такое способна только она одна; этого не дано даже религиозному экстазу, которым Надаш тут не занимается. О структуре бытия как такового он, собственно, ничего не говорит — просто не выходит на этот уровень рассуждений, — но говорит нечто, кажется, до сих пор не произносившееся, — по крайней мере, в новейшей европейской истории — о структуре бытия человека. Можно отважиться, пожалуй, сказать и то, что он намечает возможности некоторой новой области мышления: антропоонтологии.
Модель культуры, в рамках которой Надаш предлагает осмыслить любовь в обоих её вариантах и отношения с нею человека, к которой он постоянно апеллирует как к едва ли не исходной очевидности, не так оригинальна — он её заимствовал, не проблематизируя, — хотя и довольно малоизвестна. Сам он на её источник не ссылается, но Серебряная, которая не только переводчик, но и философ по исходному образованию, этот источник выявляет: Надаш заимствует периодизацию истории культуры (надо полагать, всех народов вообще), которую предложил немецко-швейцарский поэт Жан Гебсер (1905–1973): «архаика — магия — миф — ментальность — интегральность». Автор предисловия усматривает в использовании этой безоговорочно принятой писателем схемы особенности интеллектуальной культуры — скорее, моды — рубежа 1980–1990-х: «готовность приспособить под свои нужды любую приглянувшуюся теорию, не обращая внимания ни на её научный статус, ни на контекст, в котором она используется (Гебсер более всего популярен среди теоретиков New Age)». Собственно, в данном случае совершенно неважно, каков научный статус заимствованной Надашем схемы: он не учёный и научных целей не преследует, а схемой Гебсера пользуется как полками, на которых раскладывает собственные соображения для пущей их обозримости. И главное из этих соображений — вовсе не то, как устроена культура, а то, что любовь — это свобода. И, кажется, слово «свобода» здесь главное. И это, думается, тоже примета времени.
Вообще, предисловие Серебряной — чтение, достойное отдельного внимания, поскольку там она, во-первых, вписывает Надаша в большую европейскую интеллектуальную, философскую традицию, восходящую к Платону (но усилиями Надаша и в его едва ли не единственном лице сворачивающую в другую сторону); во-вторых, ставит его в контекст времени, в которое создавались составившие книгу тексты, связывает с этим временем особенности его мышления и речи. В частности, она интересным образом связывает его тогдашнюю манеру изъясняться с Хайдеггером — на которого Надаш напрямую не ссылается просто уже потому, что «этому мыслителю за скудостью личного опыта сказать о любви было нечего», но дело совсем не в содержании мыслей немецкого философа, а в самом их устройстве: «вошедшее тогда в моду хайдеггеровское обращение с языком», по словам переводчика, Надаш «разделяет в полной мере» (и это при том, что «хайдеггеровского полумистического понимания языка как “дома бытия”» не разделяет совсем): «В те годы — вероятно, на волне усталости от латинизированного наукообразия структурализма и других предельно рациональных течений, включая марксизм, мыслители и писатели по всему миру начинают вдруг “вслушиваться” в язык, потворствовать двусмысленностям, вытягивать “подлинный” смысл из корней слов, то и дело попадаясь на крючок ложных этимологий, отделять приставки чёрточками (мета-физика — это ведь не просто метафизика, а то, что за пределами, поверх, помимо физики), выуживать в глубинах памяти и толщах словарей диалектизмы и устаревшие выражения, подчёркивать созвучия: die Sprache spricht, и аккуратно воспроизводить их в переводе: язык язычит. Или нет, говор говорит». Вот и Надаш «следует золотым стандартам философской прозы того времени: употребляет архаичные грамматические формы, «намеренно повторяет слова <…> и смакует созвучия, даже если они не приносят никакого дополнительного смысла <…>, повторяет одно за другим однокоренные временные союзы и наречия». Представляю, какую нелёгкую задачу всё это ставило перед создательницей русского текста, призванного как можно точнее передавать дух оригинала.
Во всяком случае, говоря об одной из ведущих тем и нашей, и не только нашей культуры, Надаш протаптывает нехоженные тропы. По всем приметам, они лежат весьма далеко от мейнстрима — от его стереотипов и инерций. Тем интереснее: высока вероятность того, что дерзнувшим отправиться по ним вслед за автором предстоит открыть неизведанные пространства.
Любовь между землёй и небом
Дружба народов. - № 1. - 2026.
Петер Надаш. О любви земной и небесной: Эссе / Перевод с венгерского, вступительная статья О. Серебряной. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2025. — 256 с.
Говоря о любви, живой классик венгерской литературы умудряется выйти едва ли не из всех стереотипов, которые были накоплены европейской культурой внутри и вокруг этого семантически перенасыщенного понятия. Рассуждения, связанные с любовью, Петер Надаш резко уводит на пути, по которым они, кажется, до тех пор не очень-то двигались. Впрочем, европейская мысль начала было двигаться по ним во времена Платона, его усилиями, — неспроста автор на него обильно ссылается (совсем коротко, формула этого пути такова: любовь — наиболее верное движение к самому существенному), но с тех пор избрала другие направления и зашла по ним изрядно далеко.
Ещё резче: говоря о любви, он менее всего говорит о том, что его собратьям по культуре привычно с нею связывать. В самую последнюю очередь это телесное и эмоциональное влечение мужчины и женщины друг к другу с сопутствующей взаимной идеализацией и очень далеко идущими добровольными обязательствами на её основе. Оно — скорее частный случай (сказать ли, что — не такой уж обязательный?).
Переводчик книги Ольга Серебряная в своём предисловии называет этот сборник эссе «самой необычной книгой» автора. Думается всё-таки, что это не совсем так, и книга прекрасно вписывается в оба смысловых ряда работы Надаша — художественной прозы и эссеистики, образует мост между ними, выявляет их логические связи. Хотя Надаш переведён у нас далеко не весь, кое-что существенное, по счастью, переведено — и из эссеистики, и из прозы, — и в том числе как раз то, что особенно пригодится читателю для полноты понимания представленных в сборнике теоретических построений автора (а это, вопреки разрозненности изложения и как будто ситуативности высказываний, — именно теоретические построения, притом вполне строгие, внутренне связные. Можно было бы и философский трактат написать, но такое не совсем в духе автора). Пригодится же тут особенно «Книга воспоминаний», второй большой роман Надаша, вышедший у нас в переводе Вячеслава Середы (памяти которого переводчик посвящает ныне обсуждаемый сборник) в 2015 году. Это художественная проза (жгучая, я бы сказала, в своей художественности проза), написанная — прожитая автором, а вслед за ним и нами — на основе тех же идей, что в этом сборнике сформулированы в виде вполне теоретических положений.
Итак, в этой книжице, составленной из «Введения в тему земной и небесной любви: подобия праобразов», из прочитанной в сентябре 1989-го в академии «Фидес» (не путать с сегодняшней Fidesz — венгерской крайне правой националистической партией, пребывающей ныне у власти; тогда, на рубеже исторических эпох, под тем же именем действовало молодёжное леволиберальное движение, и название его было аббревиатурой от слов Fiatal Demokraták Szövetsége — Союз Молодых Демократов, теперь не расшифровывают, имея в виду куда скорее латинское fides — вера; парадоксально ли, но в число лидеров того Союза входил и действующий премьер-министр Венгрии Виктор Орбан, чем, как справедливо замечает Серебряная в предисловии, сходство тогдашнего и нынешнего «Фидесов» и исчерпывается) лекции «О любви небесной и земной» и — подготовительных заметок к этой лекции, написанных чуть раньше, из которых автор собрал самостоятельный текст, Надаш говорит в некотором смысле то же, что в «Книге воспоминаний», представляет идейное ядро сказанного там — одно из таких ядер, — поэтому тот, кто прочитает две эти книги одним взглядом подряд, несомненно, лучше поймёт обе. «Книга воспоминаний» в смысловом отношении существенно шире темы любви и человека в ней, но основы того, что в понимании Надаша относится к любви, сформулированы именно здесь. Они довольно парадоксальны.
Если, читая «Книгу воспоминаний», читатель найдёт много возможностей для вполне освоенных им типов восприятия: сопереживать героям, отождествляться с ними, — то рассуждения автора «о любви земной и небесной» способны повергнуть его в некоторую растерянность. Ни малейшей лирики. Чистая метафизика.
Вполне возможно, читатель даже окажется разочарован: сексуальность в книге тоже далеко не главная героиня. Надаша-теоретика — того самого Надаша, из-под пера которого вышел напряжённо-эротизированный текст «Книги воспоминаний» — любовь занимает как форма коммуникации; как познание человеком самого себя и других; как способ освобождения (от навязываемых извне правил и требований — в пользу того, «что ему требуется сообразно системе взаимосвязей его качеств и складу его личности»); как моделирование человеком собственной судьбы. В свете этого любовь как взволнованность другим человеком, интенсивнейшее из состояний, оказывается хотя и необходимой, но, в конечном счёте, инструментальной.
Уточним: Надаш — метафизик очень на собственный лад и, вопреки устойчивому выражению и настойчивости слова «небесная» во всех без исключения здешних заголовках, «небесным» как таковым — в традиционном его понимании — не занимается (божественное, ангельское и т.п. — это всё не из его лексикона и не из его понятийного арсенала). То, что он понимает под любовью «земной», означает те чувства, состояния и действия, которые вписываются в социальные рамки, формируются под воздействием задаваемых культурой матриц и стереотипов — и, соответственно, ни до чего коренного, единственно настоящего, не добираются. А вот под «небесной» — то, что до этого коренного и настоящего доходит — и чему до социальных условностей, рамок, матриц и норм нет решительно никакого дела. Мудрено ли, что, как пишет Ольга Серебряная (говоря о «Книге воспоминаний», но, кажется, это верно и за её пределами» «не освобождает, а несёт с собою горе и горечь». Она ломает всё, что в земной жизни не только стесняет, но и оберегает человека — затем и заведено. Чуждая по своему глубокому существу условностям любого порядка, она оставляет человека беззащитным.
Однако Надаш настаивает: освобождает (что, понятно, не отменяет ни горя, ни горечи).
Метафизика Надаша, таким образом, вращена внутрь доступного нам опыта, — доступного, в принципе, каждому; человеку как таковому — в здешнем, земном, досмертном и чувственном существовании. Понятая в надашевском смысле метафизика представляет собой особенное, редко по-настоящему достигаемое измерение этого существования — в него-то и проваливаются любящие (проваливаются, разумеется, не во плоти, но в смысле типа проживаемого опыта), — те из них, которые любят действительно, в полную силу и по полной программе, что, разумеется, никоим образом не зависит от их собственной воли и сознательного выбора, — так случается. Это измерение не имеет отношения не только ко всем земным установлениям, но и к самому времени: оно — существование абсолютное, родственное вечности — а может быть, в каком-то смысле и она сама. В одиночку провалиться в это состояние невозможно, только вместе с адресатом любви; но жить в таком модусе ни постоянно, ни, по всей вероятности, долго невозможно — это опыт по определению экстремальный и уж подавно не может быть ни предписан, ни ожидаем как норма. Приспособить в общекультурных целях, «поставить на службу воспитанию или вере, а то и вовсе институализировать» его немыслимо.
Тело с его влечениями и страстями, несомненно, участвует в проживании этого опыта, ведёт к нему, но что-то подталкивает сказать, что (при всём громадном внимании Надаша-писателя к телесности, к её принуждениям, к тем возможностям, которые она открывает), по самому большому счёту, оно тут не главное. Пол и гендер участников взаимодействия принципиального значения тоже не имеют — «У женщин и мужчин есть общее начало, и состоит оно в том, что они люди. Причём роль этого понятия в мышлении заключается как раз в том, чтобы говорить о них в соответствии с их сутью, а не просто как о мужчинах и женщинах. Соответственно, тот, кто рассуждает о них в соответствии с их сутью, не может давать рецепты касательно того, когда они хорошие женщины, когда — хорошие мужчины и как им подобает себя вести. О последнем можно рассуждать только тогда, когда говоришь о женщинах и мужчинах не в соответствии с их сутью». Любящие взаимодействуют своей человеческой сутью и только ею. Соответственно, любовь и есть способ её постижения и, может быть, наиболее верный.
О том, как устроено эмоционально-смысловое пространство, поглощающее влюблённых (слово «пространство» применимо тут лишь очень условно), архаическое, магическое, в котором выходят на поверхность очень древние слои культуры, едва ли не предкультурья, лежащие в её основе и забытые, вытесненные ею, автор не говорит ничего подробного — возможно, подробности и ему самому не очень видны, возможно, они вообще не слишком поддаются здешним-и-сегодняшним формулировкам, — но на само существование этого пространства-состояния он указывает. Изобретая собственную терминологию, Надаш называет его словом «обоюдность» (такое русское соответствие Серебряная подбирает слову kölcsönösség, в отличие от viszonosság, которое она передаёт словом «взаимность»). «Взаимность», любовь земная, — то, что строится на общественных нормах. Обоюдность, любовь небесная, — то, что — жгуче, мучительно-счастливо и ненадолго — от социума освобождает. Свобода на двоих.
То есть, вполне можно сказать, что Надаш — минуя религиозное, трансцендентное измерение бытия — по-своему структурирует посюстороннее его измерение; любовь же как особенное человеческое состояние позволяет, по его мысли, эту структуру выявить. Возможно, что на такое способна только она одна; этого не дано даже религиозному экстазу, которым Надаш тут не занимается. О структуре бытия как такового он, собственно, ничего не говорит — просто не выходит на этот уровень рассуждений, — но говорит нечто, кажется, до сих пор не произносившееся, — по крайней мере, в новейшей европейской истории — о структуре бытия человека. Можно отважиться, пожалуй, сказать и то, что он намечает возможности некоторой новой области мышления: антропоонтологии.
Модель культуры, в рамках которой Надаш предлагает осмыслить любовь в обоих её вариантах и отношения с нею человека, к которой он постоянно апеллирует как к едва ли не исходной очевидности, не так оригинальна — он её заимствовал, не проблематизируя, — хотя и довольно малоизвестна. Сам он на её источник не ссылается, но Серебряная, которая не только переводчик, но и философ по исходному образованию, этот источник выявляет: Надаш заимствует периодизацию истории культуры (надо полагать, всех народов вообще), которую предложил немецко-швейцарский поэт Жан Гебсер (1905–1973): «архаика — магия — миф — ментальность — интегральность». Автор предисловия усматривает в использовании этой безоговорочно принятой писателем схемы особенности интеллектуальной культуры — скорее, моды — рубежа 1980–1990-х: «готовность приспособить под свои нужды любую приглянувшуюся теорию, не обращая внимания ни на её научный статус, ни на контекст, в котором она используется (Гебсер более всего популярен среди теоретиков New Age)». Собственно, в данном случае совершенно неважно, каков научный статус заимствованной Надашем схемы: он не учёный и научных целей не преследует, а схемой Гебсера пользуется как полками, на которых раскладывает собственные соображения для пущей их обозримости. И главное из этих соображений — вовсе не то, как устроена культура, а то, что любовь — это свобода. И, кажется, слово «свобода» здесь главное. И это, думается, тоже примета времени.
Вообще, предисловие Серебряной — чтение, достойное отдельного внимания, поскольку там она, во-первых, вписывает Надаша в большую европейскую интеллектуальную, философскую традицию, восходящую к Платону (но усилиями Надаша и в его едва ли не единственном лице сворачивающую в другую сторону); во-вторых, ставит его в контекст времени, в которое создавались составившие книгу тексты, связывает с этим временем особенности его мышления и речи. В частности, она интересным образом связывает его тогдашнюю манеру изъясняться с Хайдеггером — на которого Надаш напрямую не ссылается просто уже потому, что «этому мыслителю за скудостью личного опыта сказать о любви было нечего», но дело совсем не в содержании мыслей немецкого философа, а в самом их устройстве: «вошедшее тогда в моду хайдеггеровское обращение с языком», по словам переводчика, Надаш «разделяет в полной мере» (и это при том, что «хайдеггеровского полумистического понимания языка как “дома бытия”» не разделяет совсем): «В те годы — вероятно, на волне усталости от латинизированного наукообразия структурализма и других предельно рациональных течений, включая марксизм, мыслители и писатели по всему миру начинают вдруг “вслушиваться” в язык, потворствовать двусмысленностям, вытягивать “подлинный” смысл из корней слов, то и дело попадаясь на крючок ложных этимологий, отделять приставки чёрточками (мета-физика — это ведь не просто метафизика, а то, что за пределами, поверх, помимо физики), выуживать в глубинах памяти и толщах словарей диалектизмы и устаревшие выражения, подчёркивать созвучия: die Sprache spricht, и аккуратно воспроизводить их в переводе: язык язычит. Или нет, говор говорит». Вот и Надаш «следует золотым стандартам философской прозы того времени: употребляет архаичные грамматические формы, «намеренно повторяет слова <…> и смакует созвучия, даже если они не приносят никакого дополнительного смысла <…>, повторяет одно за другим однокоренные временные союзы и наречия». Представляю, какую нелёгкую задачу всё это ставило перед создательницей русского текста, призванного как можно точнее передавать дух оригинала.
Во всяком случае, говоря об одной из ведущих тем и нашей, и не только нашей культуры, Надаш протаптывает нехоженные тропы. По всем приметам, они лежат весьма далеко от мейнстрима — от его стереотипов и инерций. Тем интереснее: высока вероятность того, что дерзнувшим отправиться по ним вслед за автором предстоит открыть неизведанные пространства.
Платформа искусства
Jan. 7th, 2026 04:54 amgertman(Опрос "Дружбы народов" о литературных итогах первой четверти века. Среди прочих вопросы задали и мне, ответствованное помещаю сюда)
Платформа искусства
Литература первой четверти XXI века: мысли вразброс
Дружба народов. - № 1. - 2026.
[Вопросы были такие:]
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… --?
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века – какова их роль в момент появления и сегодня?
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»:
российская проза / поэзия;
зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод);
нон-фикшн;
критика -- самые глубокие, яркие и важные статьи и книги.
[И сказала она:]
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что…
Как ни смотри, сравнение с 1900-1925 годами (это же несколько культурных эпох, и все громадные!) упорно получается совсем не в нашу пользу. Где сейчас фигуры масштаба, скажем, Александра Блока, Николая Гумилёва, Вячеслава И. Иванова, Василия Розанова, Михаила Кузмина, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Константина Вагинова (вспоминаю практически в режиме импровизации; кто ни вспомнится — всё огромная величина)? Где теоретики уровня, скажем, Юрия Тынянова, Романа Якобсона, Виктора Шкловского? Где нынче взрывной культуротворческий процесс второго-третьего десятилетия XX века? Даже самых важных и любимых авторов у меня не поднимается рука с ними сопоставить — разве что (раз уж мы о масштабе) одну только Ольгу Седакову, но и та свои основополагающие тексты написала в основном в прошлом столетии. Впрочем, очень радует своей неизменной и необыкновенной продуктивностью и креативностью Михаил Эпштейн, — вот его-то я и назову человеком четверти столетия (хотя такого вопроса и не задавали, смайл).
По страшности и смертоносности, по катастрофичности разломов наше время, как ни старается, всё-таки (слава Богу) сильно уступает, по крайней мере, пока, времени Первой мировой, революции и гражданской войны (да и бытование писателей, стоит признать, существенно легче тогдашнего), но ощутимо уступает оно ему и в общей витальности (тогда — громадной), и в мощи культуротворческого утопизма. Мы гораздо беднее внутренне. Не лучше ли воскликнуть, цитируя одного из авторов тех времён, — «Не сравнивай: живущий несравним»?
Но не сравнивать, конечно, не получается.
Главное, на чём сравнение всё-таки держится, — это понимание того, что большие разломы (в один из которых мы, думаю, ещё только входим, отчасти уже и вошли) не только катастрофичны, но и плодотворны (и оторвать друг от друга две эти их стороны, кажется, невозможно). В результате трагических событий последних лет начала формироваться словесность и мысль на нашем языке за пределами России; возникло несколько очень осмысленных зарубежных русскоязычных издательств, работа которых, я совершенно уверена, пойдёт и уже идёт на пользу культуре, связанной с русским языком, и людям, которые на нём думают. Мне думается, разрыв между оставшимися и уехавшими по разным причинам сегодня не так фатален, как было во времена первой (раз уж мы говорим о её временах) волны русской эмиграции, и рано или поздно, так или иначе две части этого расколовшегося материка соединятся, мы, живущие здесь, освоим то, что делается там, и, может быть, и сами сможем оказаться чем-то им интересными.
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века — какова их роль в момент появления и сегодня?
У меня нет чувства, что какой бы то ни было из манифестов, возникших в эти два с половиной десятилетия (мне вспоминается разве что «Манифест новой жизни», в котором юная Валерия Пустовая году в 2004-м провозглашала «новый реализм»), существенно изменил культурный ландшафт вообще и литературный в частности. То ли дело проекты! В этом отношении было и есть много интересного и плодотворного. Роль их как раз в том, что они создают и меняют литературный ландшафт.
Прежде всего, это существующий с 2004 года проект «Культурная инициатива» в лице Данила Файзова и Юрия Цветкова — который с недавних пор ещё и издательский.
Далее, это появившиеся в минувшую четверть века порталы (они же проекты): «Арзамас», «Горький», «Полка», деятельность которых, поскольку они интернет-проекты, выходит далеко за столичные пределы и охватывает всё русскоязычное пространство; и электронный журнал о поэзии «Кварта», созданный Богданом Агрисом и Валерием Шубинским. Мне видится также интересным и перспективным также посвящённый поэзии интернет-проект «несовременник» во главе с Вячеславом Глазыриным.
Необходимо назвать литературтрегерскую деятельность Бориса Кутенкова с коллегами (состав коллег менялся, Кутенков остаётся неизменным), — такой множественных проект с разными, но родственными друг другу компонентами: «Полёт разборов», «Этап роста» и мемориальный проект «Они ушли. Они остались» — выявление и публикация текстов рано умерших и недостаточно замеченных поэтов.
Издательства «НЛО» — вот уж если кто сформировал целый культурный пласт, так это, конечно, они! — и «Издательство Ивана Лимбаха», — каждое из которых, несомненно, проект, и весьма продуманный, а в случае «НЛО» ещё и разветвлённый — они издают не только книги (притом сериями), но и несколько журналов. Оба издательства возникли ещё в 90-х годах прошлого века, но, вне всякого сомнения. решающим образом определили интеллектуальную жизнь (в основном, наверное, столиц, но тем не менее) первой четверти нынешнего. Среди важных издательских проектов стоит назвать «Носорог» и петербургское «Jaromír Hladík Press» Игоря Булатовского.
А ещё был замечательный издательский проект Макса Фрая «ФРАМ» — истинная радость наших 2000-х.
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»: российская проза / поэзия; зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод); нон-фикшн; критика.
Российская проза (скорее, проза на русском языке, не ограничивающаяся пределами отечества)
(1) Феликс Максимов. Духов день. — М.: Амфора, 2010;
(2) Михаил Шишкин. Письмовник. — М.: АСТ, Астрель, 2010;
(3) Сергей Соловьёв. Адамов мост. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(4) Андрей Тавров. Матрос на мачте. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(5) Александра Петрова. Аппендикс. — М.: НЛО, 2016;
(6) Мария Степанова. Памяти памяти: романс. — М.: Новое издательство, 2017;
(7) Линор Горалик . Все, способные дышать дыхание. — М.: АСТ, 2019;
(8) Дмитрий Бавильский. Красная точка. — М.: ЭКСМО, 2020;
(9) Александр Чанцев. Духи для роботов и манекенов. — СПб.: Пальмира, 2023;
(10) Алексей Макушинский. Димитрий. — Баден-Баден: Freedom Letters, 2023.
Поэзия
Прежде топ-списка стоит сказать: наша четверть века дала по меньшей мере двух больших поэтов, и начавших писать и состоявшихся именно в это время: это Василий Бородин (1982–2021) — отдельных книг не называю, имея в виду всё написанное им в целом — и Богдан Агрис (1973–2024); писать он начал раньше, но большим поэтом стал в XXI веке (Дальний полустанок. — М.: Русский Гулливер, 2019; Паутина повилика. — М.: Русский Гулливер, 2021; Поворот земель. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025). Ещё одной значительной поэтической фигурой, по-моему, должен быть признан Андрей Тавров (1948–2023) — он писал в прошлом веке под именем Андрей Суздальцев; самое же значительное создал уже под именем Таврова в нашем столетии). В списке назовём, пожалуй, его (1) Проект Данте. — М.: Водолей, 2014 и Плач по Блейку. — М.: Русский Гулливер, 2018.
(2) Ирина Ермакова. Седьмая. — М.: Воймега, 2014;
(3) Мария Степанова. Spolia. — М.: Новое издательство, 2015; Против лирики: Стихи 1995–2015. — М.: АСТ, 2017 (на самом деле я бы перечислила все её книги, выходившие как раз в эту четверть века, начиная с 2001-го);
(4) Григорий Дашевский. Стихотворения и переводы. — М.: «Новое издательство», 2015;
(5) Сергей Шестаков. Другие ландшафты. — М.: atelier ventura, 2015;
(6) Русская поэтическая речь — 2016. В 2 т. — Т. 1: Антология анонимных текстов. Сост. В.К. Кальпиди, Д.В. Кузьмин, М.В. Волкова. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2016; Т. 2.: Аналитика: тестирование вслепую. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
(7) Мария Галина. Четыре года времени. — Ozolnieki: Literature without borders, 2018. (и её, и Льва Оборина я бы тоже дала большим списком, но надо же в конце концов что-то выбрать);
(8) Олег Юрьев. Стихи и другие стихотворения. — М.: Новое издательство, 2011; О Родине: Стихи, хоры и песеньки 2010–2013. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК)», 2013, Стихи и хоры последнего времени. — М.: НЛО, 2016; Петербургские кладбища. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018;
(9) Лев Оборин. Часть ландшафта. — М.: АСТ, 2019;
(10) Игорь Вишневецкий. Собрание стихотворений 2002—2020. — М.: НЛО, 2021.
Зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод):
(1) Петер Надаш. Книга воспоминаний / Перевод с венгерского Вячеслава Середы. — Тверь: Kolonna Publications, 2015;
(2) Эзра Паунд. Кантос. Перевод, вступительная статья и комментарии Андрея Бронникова. СПб.: Наука, 2018;
(3) Фернанду Пессоа. Книга непокоя / Перевод с португальского Александра Дунаева. — М.: Ад Маргинем, 2020;
(4) Ольга Седакова. Перевести Данте. Комментированный перевод с итальянского «Божественной комедии». — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2020;
(5) Иоанн Креста [Хуан де ла Крус]. Песни души: Полное собрание стихотворений / Пер. с исп., вступ. ст. и коммент. М. Игнатьевой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021;
(6) Ханс Хенни Янн. Река без берегов. Т. 1–4. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2013–2021;
(7) Чарльз Олсон, Роберт Данкен, Дениза Левертов. От «Чёрной горы» до «языкового письма»: антология новейшей поэзии США. — М.: НЛО, 2022;
(8) Симона Вейль. Тетради. Тт. 1–4 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015–2022; Она же. Статьи и письма. 1934–1943 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023;
(9) Пауль Целан в переводах Алёши Прокопьева, всё — СПб.: libra: Мак и память (2017); От порога к порогу (2020); Решётка речи (2022); Этого Никто Роза (2024);
(10) Гомер. Одиссея / Перевод с древнегреческого Григория Стариковского. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025.
Нон-фикшн, философия, эссеистика:
(1) Василий Голованов. Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий. — М.: Вагриус, 2002;
(2) Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016;
(3) Игорь Сид. Геопоэтика. Пунктир к теории путешествий: Эссе, статьи, комментарии. — СПб.: Алетейя, 2017;
(4) Михаил Эпштейн (как бы он не занял у нас весь список, поэтому его книги назовём одним пунктом): Отцовство: роман-дневник. — М.: Никея, 2014; Клейкие листочки: мысли вразброс и вопреки. — М.: Arsis Books, 2014; Поэзия и сверхпоэзия: О многообразии творческих миров. — СПб.: Азбука-Аттикус, 2016; От знания — к творчеству: как гуманитарные науки могут изменять мир. — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016; Будущее гуманитарных наук. Техногуманизм, креаторика, эротология, электронная филология и другие науки XXI века. — М.: Группа компаний «РИПОЛ-Классик» / Панглосс, 2019; Постмодернизм в России. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.
(5) Ольга Седакова. Вещество человечности: Интервью 1990–2018. — М.: НЛО, 2019;
(6) Дмитрий Бавильский. До востребования: Беседы с современными композиторами. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014; Он же. Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах. — М.: НЛО, 2020 [и это второй мой человек первой четверти столетия];
(7) Философский проективный словарь. Новые термины и понятия. / Под ред. Г.Л. Тульчинского, М.Н. Эпштейна. — СПб.: Алетейя. Вып. 1 — 2003, вып. 2 — 2020;
(8) Людмила Гоготишвили. Лестница Иакова: Архитектоника лингвофилософского пространства. — М.: ЯСК, 2021;
(9) Владислав Дегтярёв. Барокко как связь и разрыв. — М.: НЛО, 2021; Он же. Память и забвение руин. — М.: НЛО, 2023;
(10) Елена Косилова. Бессилие. — М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2024;
Теория и история литературы, лингвистика. Некоторые пункты этой топ-десятки будут двоиться:
(1) Наталия Азарова. Язык философии и язык поэзии — движение навстречу. — М.: Логос, 2010;
(2) Александр Житенёв. Поэзия неомодернизма. — СПб.: ИНА-ПРЕСС, 2012;
(3) Дмитрий Кузьмин. Русский моностих: очерк истории и теории. — М.: НЛО, 2016;
(4) Николай Богомолов. Разыскания в области русской литературы ХХ века. Т. 1–2. — М.: НЛО, 2021;
(5) Людмила Зубова. Языки современной поэзии. — М.: НЛО, 2010. Она же. Грамматические вольности современной поэзии. 1950–2020. — М.: НЛО, 2021;
(6) Юрий Орлицкий. Стих и проза в культуре Серебряного века. — М.: ЯСК, 2019. Он же. Стихосложение новейшей русской поэзии. — М.: ЯСК, 2021;
(7) Пётр Казарновский. «Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона. — М.: НЛО, 2025;
(8) Осип Мандельштам глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма. В 2 т. / Составление О.А. Лекманова и Л.М. Видгофа. Предисловие О.А. Лекманова . Комментарии О.А. Лекманова , С.А. Киселевой, О.В. Бартошевич-Жагель, Л.М. Видгофа, Д.В. Зуева. — СПб.: Вита Нова, 2025;
(9) Михаил Павловец. Неоавангард в русскоязычной поэзии: вторая половина XX — начало XXI века. — М.: Издательство НИУ ВШЭ, 2025;
(10) Полка: История русской поэзии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2025.
Критика
Кирилл Кобрин. Письма в Кейптаун о русской поэзии и другие эссе. — М.: НЛО, 2002;
Валерия Пустовая. Толстая критика: российская проза в актуальных обобщениях. — М.: РГГУ, 2012; Она же. Великая лёгкость. Очерки культурного движения. — М.: РИПОЛ классик, 2015;
Юлия Подлубнова. Неузнаваемый воздух: книга о современной уральской поэзии: монография. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
Валерий Шубинский. Игроки и игралища: Избранные статьи и рецензии. — М.: НЛО, 2018;
Кукулин Илья. Прорыв к невозможной связи: статьи о русской поэзии. — Екатеринбург, М.: Кабинетный учёный, 2019;
Виталий Лехциер. Поэзия и её иное: философские и литературно-критические тексты. — М.; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2020;
Ирина Роднянская. Книжная сотня. — М.: Русский мир, 2021;
Андрей Левкин. Искусство прозы, а заодно и поэзии / Сост. С. Снытко, А. Заполь. — М.: НЛО, 2024;
Лев Оборин. Книга отзывов и предисловий. — М.: НЛО, 2024;
Александр Чанцев. Включим в этот список одним пунктом весь корпус сборников критических статей автора, которые он издаёт раз в пять лет: Когда рыбы встречают птиц: Книги, люди, кино (СПб.: Алетейя, 2015), Ижицы на сюртуке из слов (СПб.: Алетейя, 2020), В какой-то детской стране: На линии времени (СПб.: Руграм / Пальмира, 2025).
Платформа искусства
Литература первой четверти XXI века: мысли вразброс
Дружба народов. - № 1. - 2026.
[Вопросы были такие:]
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что… --?
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века – какова их роль в момент появления и сегодня?
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»:
российская проза / поэзия;
зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод);
нон-фикшн;
критика -- самые глубокие, яркие и важные статьи и книги.
[И сказала она:]
(1) Как-то вдруг выяснилось, что пролетела четверть XXI века. Если сравнить с литературной жизнью такого же периода века ХХ (события и тенденции, литературные поиски и направления, организации и группы, бытование писателей), то окажется, что…
Как ни смотри, сравнение с 1900-1925 годами (это же несколько культурных эпох, и все громадные!) упорно получается совсем не в нашу пользу. Где сейчас фигуры масштаба, скажем, Александра Блока, Николая Гумилёва, Вячеслава И. Иванова, Василия Розанова, Михаила Кузмина, Осипа Мандельштама, Бориса Пастернака, Константина Вагинова (вспоминаю практически в режиме импровизации; кто ни вспомнится — всё огромная величина)? Где теоретики уровня, скажем, Юрия Тынянова, Романа Якобсона, Виктора Шкловского? Где нынче взрывной культуротворческий процесс второго-третьего десятилетия XX века? Даже самых важных и любимых авторов у меня не поднимается рука с ними сопоставить — разве что (раз уж мы о масштабе) одну только Ольгу Седакову, но и та свои основополагающие тексты написала в основном в прошлом столетии. Впрочем, очень радует своей неизменной и необыкновенной продуктивностью и креативностью Михаил Эпштейн, — вот его-то я и назову человеком четверти столетия (хотя такого вопроса и не задавали, смайл).
По страшности и смертоносности, по катастрофичности разломов наше время, как ни старается, всё-таки (слава Богу) сильно уступает, по крайней мере, пока, времени Первой мировой, революции и гражданской войны (да и бытование писателей, стоит признать, существенно легче тогдашнего), но ощутимо уступает оно ему и в общей витальности (тогда — громадной), и в мощи культуротворческого утопизма. Мы гораздо беднее внутренне. Не лучше ли воскликнуть, цитируя одного из авторов тех времён, — «Не сравнивай: живущий несравним»?
Но не сравнивать, конечно, не получается.
Главное, на чём сравнение всё-таки держится, — это понимание того, что большие разломы (в один из которых мы, думаю, ещё только входим, отчасти уже и вошли) не только катастрофичны, но и плодотворны (и оторвать друг от друга две эти их стороны, кажется, невозможно). В результате трагических событий последних лет начала формироваться словесность и мысль на нашем языке за пределами России; возникло несколько очень осмысленных зарубежных русскоязычных издательств, работа которых, я совершенно уверена, пойдёт и уже идёт на пользу культуре, связанной с русским языком, и людям, которые на нём думают. Мне думается, разрыв между оставшимися и уехавшими по разным причинам сегодня не так фатален, как было во времена первой (раз уж мы говорим о её временах) волны русской эмиграции, и рано или поздно, так или иначе две части этого расколовшегося материка соединятся, мы, живущие здесь, освоим то, что делается там, и, может быть, и сами сможем оказаться чем-то им интересными.
(2) Ожидания и реальность. Тексты-манифесты, эстетические и поколенческие литературные проекты нового века — какова их роль в момент появления и сегодня?
У меня нет чувства, что какой бы то ни было из манифестов, возникших в эти два с половиной десятилетия (мне вспоминается разве что «Манифест новой жизни», в котором юная Валерия Пустовая году в 2004-м провозглашала «новый реализм»), существенно изменил культурный ландшафт вообще и литературный в частности. То ли дело проекты! В этом отношении было и есть много интересного и плодотворного. Роль их как раз в том, что они создают и меняют литературный ландшафт.
Прежде всего, это существующий с 2004 года проект «Культурная инициатива» в лице Данила Файзова и Юрия Цветкова — который с недавних пор ещё и издательский.
Далее, это появившиеся в минувшую четверть века порталы (они же проекты): «Арзамас», «Горький», «Полка», деятельность которых, поскольку они интернет-проекты, выходит далеко за столичные пределы и охватывает всё русскоязычное пространство; и электронный журнал о поэзии «Кварта», созданный Богданом Агрисом и Валерием Шубинским. Мне видится также интересным и перспективным также посвящённый поэзии интернет-проект «несовременник» во главе с Вячеславом Глазыриным.
Необходимо назвать литературтрегерскую деятельность Бориса Кутенкова с коллегами (состав коллег менялся, Кутенков остаётся неизменным), — такой множественных проект с разными, но родственными друг другу компонентами: «Полёт разборов», «Этап роста» и мемориальный проект «Они ушли. Они остались» — выявление и публикация текстов рано умерших и недостаточно замеченных поэтов.
Издательства «НЛО» — вот уж если кто сформировал целый культурный пласт, так это, конечно, они! — и «Издательство Ивана Лимбаха», — каждое из которых, несомненно, проект, и весьма продуманный, а в случае «НЛО» ещё и разветвлённый — они издают не только книги (притом сериями), но и несколько журналов. Оба издательства возникли ещё в 90-х годах прошлого века, но, вне всякого сомнения. решающим образом определили интеллектуальную жизнь (в основном, наверное, столиц, но тем не менее) первой четверти нынешнего. Среди важных издательских проектов стоит назвать «Носорог» и петербургское «Jaromír Hladík Press» Игоря Булатовского.
А ещё был замечательный издательский проект Макса Фрая «ФРАМ» — истинная радость наших 2000-х.
(3) Ваш топ-10 за эти два с половиной десятилетия в «номинациях»: российская проза / поэзия; зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод); нон-фикшн; критика.
Российская проза (скорее, проза на русском языке, не ограничивающаяся пределами отечества)
(1) Феликс Максимов. Духов день. — М.: Амфора, 2010;
(2) Михаил Шишкин. Письмовник. — М.: АСТ, Астрель, 2010;
(3) Сергей Соловьёв. Адамов мост. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(4) Андрей Тавров. Матрос на мачте. — М.: Центр современной литературы, 2013;
(5) Александра Петрова. Аппендикс. — М.: НЛО, 2016;
(6) Мария Степанова. Памяти памяти: романс. — М.: Новое издательство, 2017;
(7) Линор Горалик . Все, способные дышать дыхание. — М.: АСТ, 2019;
(8) Дмитрий Бавильский. Красная точка. — М.: ЭКСМО, 2020;
(9) Александр Чанцев. Духи для роботов и манекенов. — СПб.: Пальмира, 2023;
(10) Алексей Макушинский. Димитрий. — Баден-Баден: Freedom Letters, 2023.
Поэзия
Прежде топ-списка стоит сказать: наша четверть века дала по меньшей мере двух больших поэтов, и начавших писать и состоявшихся именно в это время: это Василий Бородин (1982–2021) — отдельных книг не называю, имея в виду всё написанное им в целом — и Богдан Агрис (1973–2024); писать он начал раньше, но большим поэтом стал в XXI веке (Дальний полустанок. — М.: Русский Гулливер, 2019; Паутина повилика. — М.: Русский Гулливер, 2021; Поворот земель. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025). Ещё одной значительной поэтической фигурой, по-моему, должен быть признан Андрей Тавров (1948–2023) — он писал в прошлом веке под именем Андрей Суздальцев; самое же значительное создал уже под именем Таврова в нашем столетии). В списке назовём, пожалуй, его (1) Проект Данте. — М.: Водолей, 2014 и Плач по Блейку. — М.: Русский Гулливер, 2018.
(2) Ирина Ермакова. Седьмая. — М.: Воймега, 2014;
(3) Мария Степанова. Spolia. — М.: Новое издательство, 2015; Против лирики: Стихи 1995–2015. — М.: АСТ, 2017 (на самом деле я бы перечислила все её книги, выходившие как раз в эту четверть века, начиная с 2001-го);
(4) Григорий Дашевский. Стихотворения и переводы. — М.: «Новое издательство», 2015;
(5) Сергей Шестаков. Другие ландшафты. — М.: atelier ventura, 2015;
(6) Русская поэтическая речь — 2016. В 2 т. — Т. 1: Антология анонимных текстов. Сост. В.К. Кальпиди, Д.В. Кузьмин, М.В. Волкова. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2016; Т. 2.: Аналитика: тестирование вслепую. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
(7) Мария Галина. Четыре года времени. — Ozolnieki: Literature without borders, 2018. (и её, и Льва Оборина я бы тоже дала большим списком, но надо же в конце концов что-то выбрать);
(8) Олег Юрьев. Стихи и другие стихотворения. — М.: Новое издательство, 2011; О Родине: Стихи, хоры и песеньки 2010–2013. — М.: Книжное обозрение (АРГО-РИСК)», 2013, Стихи и хоры последнего времени. — М.: НЛО, 2016; Петербургские кладбища. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2018;
(9) Лев Оборин. Часть ландшафта. — М.: АСТ, 2019;
(10) Игорь Вишневецкий. Собрание стихотворений 2002—2020. — М.: НЛО, 2021.
Зарубежная проза / поэзия (тексты и перевод):
(1) Петер Надаш. Книга воспоминаний / Перевод с венгерского Вячеслава Середы. — Тверь: Kolonna Publications, 2015;
(2) Эзра Паунд. Кантос. Перевод, вступительная статья и комментарии Андрея Бронникова. СПб.: Наука, 2018;
(3) Фернанду Пессоа. Книга непокоя / Перевод с португальского Александра Дунаева. — М.: Ад Маргинем, 2020;
(4) Ольга Седакова. Перевести Данте. Комментированный перевод с итальянского «Божественной комедии». — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2020;
(5) Иоанн Креста [Хуан де ла Крус]. Песни души: Полное собрание стихотворений / Пер. с исп., вступ. ст. и коммент. М. Игнатьевой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2021;
(6) Ханс Хенни Янн. Река без берегов. Т. 1–4. Перевод с немецкого Татьяны Баскаковой. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2013–2021;
(7) Чарльз Олсон, Роберт Данкен, Дениза Левертов. От «Чёрной горы» до «языкового письма»: антология новейшей поэзии США. — М.: НЛО, 2022;
(8) Симона Вейль. Тетради. Тт. 1–4 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2015–2022; Она же. Статьи и письма. 1934–1943 / Перевод с французского Петра Епифанова. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2023;
(9) Пауль Целан в переводах Алёши Прокопьева, всё — СПб.: libra: Мак и память (2017); От порога к порогу (2020); Решётка речи (2022); Этого Никто Роза (2024);
(10) Гомер. Одиссея / Перевод с древнегреческого Григория Стариковского. — СПб.: Jaromir Hladik Press, 2025.
Нон-фикшн, философия, эссеистика:
(1) Василий Голованов. Остров, или Оправдание бессмысленных путешествий. — М.: Вагриус, 2002;
(2) Андрей Балдин. Новый Буквоскоп, или Запредельное странствие Николая Карамзина. — М.: Бослен, 2016;
(3) Игорь Сид. Геопоэтика. Пунктир к теории путешествий: Эссе, статьи, комментарии. — СПб.: Алетейя, 2017;
(4) Михаил Эпштейн (как бы он не занял у нас весь список, поэтому его книги назовём одним пунктом): Отцовство: роман-дневник. — М.: Никея, 2014; Клейкие листочки: мысли вразброс и вопреки. — М.: Arsis Books, 2014; Поэзия и сверхпоэзия: О многообразии творческих миров. — СПб.: Азбука-Аттикус, 2016; От знания — к творчеству: как гуманитарные науки могут изменять мир. — М.; СПб.: Центр гуманитарных инициатив, 2016; Будущее гуманитарных наук. Техногуманизм, креаторика, эротология, электронная филология и другие науки XXI века. — М.: Группа компаний «РИПОЛ-Классик» / Панглосс, 2019; Постмодернизм в России. — СПб.: Азбука, Азбука-Аттикус, 2019.
(5) Ольга Седакова. Вещество человечности: Интервью 1990–2018. — М.: НЛО, 2019;
(6) Дмитрий Бавильский. До востребования: Беседы с современными композиторами. — СПб.: Издательство Ивана Лимбаха, 2014; Он же. Желание быть городом. Итальянский травелог эпохи Твиттера в шести частях и тридцати пяти городах. — М.: НЛО, 2020 [и это второй мой человек первой четверти столетия];
(7) Философский проективный словарь. Новые термины и понятия. / Под ред. Г.Л. Тульчинского, М.Н. Эпштейна. — СПб.: Алетейя. Вып. 1 — 2003, вып. 2 — 2020;
(8) Людмила Гоготишвили. Лестница Иакова: Архитектоника лингвофилософского пространства. — М.: ЯСК, 2021;
(9) Владислав Дегтярёв. Барокко как связь и разрыв. — М.: НЛО, 2021; Он же. Память и забвение руин. — М.: НЛО, 2023;
(10) Елена Косилова. Бессилие. — М.: Канон+, РООИ «Реабилитация», 2024;
Теория и история литературы, лингвистика. Некоторые пункты этой топ-десятки будут двоиться:
(1) Наталия Азарова. Язык философии и язык поэзии — движение навстречу. — М.: Логос, 2010;
(2) Александр Житенёв. Поэзия неомодернизма. — СПб.: ИНА-ПРЕСС, 2012;
(3) Дмитрий Кузьмин. Русский моностих: очерк истории и теории. — М.: НЛО, 2016;
(4) Николай Богомолов. Разыскания в области русской литературы ХХ века. Т. 1–2. — М.: НЛО, 2021;
(5) Людмила Зубова. Языки современной поэзии. — М.: НЛО, 2010. Она же. Грамматические вольности современной поэзии. 1950–2020. — М.: НЛО, 2021;
(6) Юрий Орлицкий. Стих и проза в культуре Серебряного века. — М.: ЯСК, 2019. Он же. Стихосложение новейшей русской поэзии. — М.: ЯСК, 2021;
(7) Пётр Казарновский. «Изображение рая»: поэтика созерцания Леонида Аронзона. — М.: НЛО, 2025;
(8) Осип Мандельштам глазами современников: Воспоминания. Дневники. Письма. В 2 т. / Составление О.А. Лекманова и Л.М. Видгофа. Предисловие О.А. Лекманова . Комментарии О.А. Лекманова , С.А. Киселевой, О.В. Бартошевич-Жагель, Л.М. Видгофа, Д.В. Зуева. — СПб.: Вита Нова, 2025;
(9) Михаил Павловец. Неоавангард в русскоязычной поэзии: вторая половина XX — начало XXI века. — М.: Издательство НИУ ВШЭ, 2025;
(10) Полка: История русской поэзии. — М.: Альпина нон-фикшн, 2025.
Критика
Кирилл Кобрин. Письма в Кейптаун о русской поэзии и другие эссе. — М.: НЛО, 2002;
Валерия Пустовая. Толстая критика: российская проза в актуальных обобщениях. — М.: РГГУ, 2012; Она же. Великая лёгкость. Очерки культурного движения. — М.: РИПОЛ классик, 2015;
Юлия Подлубнова. Неузнаваемый воздух: книга о современной уральской поэзии: монография. — Челябинск: Издательство Марины Волковой, 2017;
Валерий Шубинский. Игроки и игралища: Избранные статьи и рецензии. — М.: НЛО, 2018;
Кукулин Илья. Прорыв к невозможной связи: статьи о русской поэзии. — Екатеринбург, М.: Кабинетный учёный, 2019;
Виталий Лехциер. Поэзия и её иное: философские и литературно-критические тексты. — М.; Екатеринбург: Кабинетный учёный, 2020;
Ирина Роднянская. Книжная сотня. — М.: Русский мир, 2021;
Андрей Левкин. Искусство прозы, а заодно и поэзии / Сост. С. Снытко, А. Заполь. — М.: НЛО, 2024;
Лев Оборин. Книга отзывов и предисловий. — М.: НЛО, 2024;
Александр Чанцев. Включим в этот список одним пунктом весь корпус сборников критических статей автора, которые он издаёт раз в пять лет: Когда рыбы встречают птиц: Книги, люди, кино (СПб.: Алетейя, 2015), Ижицы на сюртуке из слов (СПб.: Алетейя, 2020), В какой-то детской стране: На линии времени (СПб.: Руграм / Пальмира, 2025).
Современный феодализм. Часть 6 (парадоксы и уязвимости - 2).
Jan. 7th, 2026 02:37 amtvoy_sobiИтак, эффективность для феодалов неприемлема — но какая? Та, которая идёт от качества, совершенства, уникальности, оригинальности, интеллектуальности и т.д. Приемлема и даже поощряется — идущая от количества, массы, объёма и т.п. Иначе говоря, феодал по самой своей сути предпочтёт иметь войско из тысячи копейщиков, а не одного пулемётчика. Потому что пулемётчик такой один со своим пулемётом, он незаменим или трудно заменим, он очень себя ценит и высоко ставит — а если в данный момент и нет, то вероятность такого высока. То есть, кто-то (некий мастер, специалист, творец, изобретатель, виртуоз...) — не находящийся в феодальной иерархии на сколько-нибудь заметном месте, начинает себя ровнять с феодалами или их уполномоченными слугами. Что, конечно, при феодализме категорически недопустимо. Печально известные (и уже едва ли не шаблонные) истории, когда командиры, которые умудрялись взять опорник без потерь или с потерями очень малыми, вместо наград получали разнос, а то и преследование в той или иной форме — имеют те же корни. Проявившие неожиданное мастерство, даже в решении задач, поставленных самой феодальной вертикалью — считаются смутьянами, покусившимися на основы. Вот если бы захват опорника дался большой кровью, произошёл небыстро и вообще высокой ценой — ну тогда да, "всё как у людей". Ну а желающие выпендриться своими блестящими решениями сразу попадают у феодальной вертикали в чёрный список как опасные классовые враги. С такими феодалы церемонятся редко. Суворов, который был как раз из таких и жил при классическом феодализме, не случайно отметился знаменитой фразой "Государыня, сделайте меня немцем!". Императрица терпела его потому, что без него нужные ей цели не достигались. Но при этом обретавшиеся при её дворе немцы получали гораздо больше привилегий и бонусов — не потому, что делали что-то более ценное и важное, чем Суворов. А ровно по обратной причине — они не выпендривались, особых достижений не имели, зато свято блюли все правила феодальной вертикали. То есть, никаких угроз для феодализма не несли, наоборот, всячески его поддерживали. Всё логично.
Следующий парадокс феодализма — который тоже является его уязвимостью — менее тотален, но тоже впечатляет:
2) Отторжение неприятной (неформатной) правды
То есть, наверх подаётся только то, что желает услышать и увидеть начальство. Это НЕ тотальное правило — было бы так, никакое государство не смогло бы функционировать, не говоря уже об армиях военного времени — но чем ближе к вершине вертикали, тем это правило работает надёжней и является всё более обязательным и важным. Отбывающие наказания Игорь Стрелков и генерал Иван Попов, по сути, сидят за дерзкое нарушение этого правила — за попытку донесения до самых верхов неприятной для этих верхов информации. Хотя, вроде бы, действовали в интересах той самой феодальной вертикали, "болели за дело". Но вертикали виднее, какое у неё дело, что и кто ей нужнее для этого дела — а кто очень даже наоборот. Вот много о себе возомнившие правдорубы и присели.
Тут уместно вспомнить многочисленные истории из Античности и Средних веков о владыках, приказывавших казнить гонцов, принёсших дурные вести. Это классика иллюстраций того самого правила. Ну и знаменитая песенка "Всё хорошо, прекрасная маркиза!" — маркиз, если кто не знал, это дворянский титул, ранга между графским и герцогским. То есть, песенка в издевательской форме повествует именно об этом самом феодальном правиле: сеньора нельзя расстраивать, он (или, в данном случае, она) должен получать, по возможности, только успокаивающую, приятную информацию. Ну и вот как раз ссылка на свежий текст в тему — о том, к чему это правило, в конце концов, приводит:
https://kwakin-misha.livejournal.com/9754099.html
Однако надо понимать, что, всё же, это правило ВНИЗУ — не особенно работает и выполняется. Иначе, повторю, буквально все феодальные государства очень быстро разрушались бы. А это, всё же, не так. Тем не менее, именно это отторжение неприятной правды их верхушкой — одна из наиболее частых причин их падения, будь то Российская Империя, СССР или Византия. То есть, это реальная, важная уязвимость, которую можно использовать. И прецеденты тоже известны: страх доложить наверх о назревающем кризисе, локальном или масштабном, зачатую и делает этот кризис (сначала, возможно, вполне преодолимый) могильщиком феодалов.
(продолжение следует)
Следующий парадокс феодализма — который тоже является его уязвимостью — менее тотален, но тоже впечатляет:
2) Отторжение неприятной (неформатной) правды
То есть, наверх подаётся только то, что желает услышать и увидеть начальство. Это НЕ тотальное правило — было бы так, никакое государство не смогло бы функционировать, не говоря уже об армиях военного времени — но чем ближе к вершине вертикали, тем это правило работает надёжней и является всё более обязательным и важным. Отбывающие наказания Игорь Стрелков и генерал Иван Попов, по сути, сидят за дерзкое нарушение этого правила — за попытку донесения до самых верхов неприятной для этих верхов информации. Хотя, вроде бы, действовали в интересах той самой феодальной вертикали, "болели за дело". Но вертикали виднее, какое у неё дело, что и кто ей нужнее для этого дела — а кто очень даже наоборот. Вот много о себе возомнившие правдорубы и присели.
Тут уместно вспомнить многочисленные истории из Античности и Средних веков о владыках, приказывавших казнить гонцов, принёсших дурные вести. Это классика иллюстраций того самого правила. Ну и знаменитая песенка "Всё хорошо, прекрасная маркиза!" — маркиз, если кто не знал, это дворянский титул, ранга между графским и герцогским. То есть, песенка в издевательской форме повествует именно об этом самом феодальном правиле: сеньора нельзя расстраивать, он (или, в данном случае, она) должен получать, по возможности, только успокаивающую, приятную информацию. Ну и вот как раз ссылка на свежий текст в тему — о том, к чему это правило, в конце концов, приводит:
https://kwakin-misha.livejournal.com/9754099.html
Однако надо понимать, что, всё же, это правило ВНИЗУ — не особенно работает и выполняется. Иначе, повторю, буквально все феодальные государства очень быстро разрушались бы. А это, всё же, не так. Тем не менее, именно это отторжение неприятной правды их верхушкой — одна из наиболее частых причин их падения, будь то Российская Империя, СССР или Византия. То есть, это реальная, важная уязвимость, которую можно использовать. И прецеденты тоже известны: страх доложить наверх о назревающем кризисе, локальном или масштабном, зачатую и делает этот кризис (сначала, возможно, вполне преодолимый) могильщиком феодалов.
(продолжение следует)
хотелось бы выслушать также
Jan. 6th, 2026 03:50 pmjuan_gandhiМнения хороших русских и даже хороших евреев по поводу незаконного похищения Адольфа Эйхмана. Ну или да, к Израилю только ленивый претензии не предъявит, конечно.
Что там международное право говорило? Резолюция 138, 8 членов голосовало.
Votes in favor (8):
Sri Lanka
China
Ecuador
France
Italy
Tunisia
United Kingdom
United States Bibliothèque Numérique de l'ONU
Abstentions (2):
Poland
Soviet Union (USSR) Bibliothèque Numérique de l'ONU
Искусство рукотворных сновидений
Jan. 6th, 2026 09:34 pmgertmanОльга Балла‑Гертман
Искусство рукотворных сновидений
Лехаим. - 4 января 2026. = https://lechaim.ru/events/iskusstvo-rukotvornih-snovideniy/ ; https://gertman.livejournal.com/423895.html
Сандри Андрё, Рафаэль Ботт, Эмили Мартен‑Нёт, Сонья де Монши и др. Марк Шагал — повелитель снов Перевод с французского Алины Поповой. М.: Книжники, 2026. — 48 с.
Задача перед группой французских авторов стояла очень сложная: рассказать юным читателям, например ученикам средней школы, о том, в чем смысл той или иной работы Марка Шагала, куда уходят ее культурные корни, какова ее символика. Да еще сделать все это лаконично и не слишком упрощая. При этом авторам требовалось ответить на вопросы совершенно взрослых масштабов. Например, можно ли назвать Шагала религиозным художником, почему у него на картинах соседствуют символы разных религий — иудаизма и православия, к какому опыту художника это восходит, почему он дерзает изображать самого Б‑га — на что у человека еврейской культуры уж точно не должна подниматься рука! — и как он это делает.
Со своей задачей авторы, числом восемь, справились довольно изящно.
Они распределили между собой темы, и каждый о своей теме написал главу — небольшую, на разворот‑другой, максимум на три. Некоторые из них взяли по две темы, например Эмили Мартен‑Нёт, рассказавшая не только о жизни Шагала, притом через его автопортреты, но и о том, как он иллюстрировал книги. Или Рафаэль Ботт, который говорит о работе и экспериментах художника в разных техниках: «витражи, мозаики, театральные костюмы, монументальная живопись», а кроме того помогает маленькому читателю понять особенности его религиозности («Шагал — художник не религиозный, а духовный, он задается вопросом о месте человека на Земле. Может быть, его настоящая религия — это Искусство, ведь многоцветие и поэтичность его работ побуждают к размышлениям и созерцанию»).
Чтобы не утомлять юного читателя, не давить системой, авторы быстро переключают его внимание с одной темы на другую: от основных событий биографии художника к причинам, по которым у него на картинах все крутится, кувыркается и летает; далее — к разнообразию шагаловых художественных задач и техник; далее — к животным на его картинах; далее — к отношениям Шагала с религиозными традициями. А один из авторов — Клеманс Симон — берется реконструировать весь мир Шагала, по крайней мере его смысловое ядро, по одной‑единственной картине «Душа города», написанной в 1945 году (автор не боится при этом говорить с маленькими читателями о смерти, утрате и безнадежном горе).
Картина получается объемная и яркая, в том числе благодаря иллюстрациям, основную часть которых составляют, конечно, работы героя книги — не только репродукции его картин, но и фотографии витражей, мозаик, расписанного им плафона парижской Оперы и одного театрального костюма (рыбы, на теле которой раскрываются большие, несимметричные по отношению друг к другу глаза).
Это только одна линия иллюстраций, а есть еще и другая, фоновая: цветные линии, вьющиеся по страницам, — как будто ребенок разрисовал. Так же, веселыми фломастерами, разрисована обложка: на ней сам Шагал, спящий, а вокруг него — летающие, клубящиеся, перепутывающиеся друг с другом персонажи его воображения. Конечно, это для того, чтобы сократить расстояние между читателем и книгой (и ее героем), сделать книгу более неформальной. Серьезное и несерьезное толкаются на этих страницах друг с другом, теснятся, немножко спорят, но в общем уживаются. Думается, они друг с другом играют.
Стоит признать, что книга при всей ее ясности адресована аудитории детской, но все же продвинутой. Предполагается, что юному читателю без объяснений понятно, что такое авангард, кубизм, фовизм, сюрреализм, модернизм… Эти слова встречаются уже на первой странице. Может, стоило бы все‑таки сделать небольшие сноски? «Модернизм» объяснен в главе «Азбука Шагала» — коротенькой шагаловской энциклопедии, о которой речь впереди, но только он один. О сюрреализме сказано, что Шагал мог бы к нему примкнуть, но не стал. А о футурокубизме — что он (нетрудно догадаться) сочетает в себе футуризм и кубизм. Все прочие ключевые понятия авторы оставили без объяснений, как и некоторые другие важные моменты: например, что такое вскользь упомянутая русская революция, в чем она состояла, кто такой Ленин, стоящий в центре картины «Революция. 1917» на одной руке ногами кверху, и что побудило героя покинуть Россию и родной Витебск, по которому он всю жизнь тосковал.
По охвату материала и разнообразию углов зрения на него книжечка — при всей ее краткости, схематичности, конспективности — достойна звания маленькой коллективной монографии. Это примерно как детский игрушечный самолет соотносится с настоящим: все вроде бы маленькое и пластмассовое, но дает начальное представление о том, как устроена большая и сложная машина, более того, дает возможность ощупать ее со всех сторон собственными руками. Едва ли не каждая из небольших глав способна быть развернута в проблемную статью.
Обратимся к «маленькой энциклопедии»: глава «Азбука Шагала» — это выстроенный в алфавитном порядке мини‑путеводитель по миру художника. На каждую букву — от А (Акробат) до Х (Хвост) — маленькая, размером с абзац, статья о том или ином ключевом для художника понятии или явлении. Число статей уступает количеству букв и во французском алфавите, и в русской азбуке; не на всякую букву нашлась тема для мини‑статьи, но ничто не мешает таковую при желании найти.
И тут самое время обратить внимание на удачную работу переводчика. Перед Алиной Поповой тоже стояла задача не из легких: не только подобрать русские соответствия французским алфавитным ячейкам в мини‑энциклопедии, но и вообще сделать текст как можно ближе маленькому русскому читателю. В результате в качестве названий подглавок встречаются наши местные поговорки (не употребляют же французы столь экзотичную метафору: «как фанера над Парижем»?), а также цитаты из близкого с детства людям русской культуры баснописца Крылова («На ель ворона взгромоздясь»: к подглавке о том, как Шагал иллюстрировал басни Лафонтена).
«Азбука» как бы подводит итог той части книги, которую достаточно просто прочитать и рассмотреть. А дальше начинается самое интересное.
Два заключительных текста, составляющие раздел «Мастерская вверх тормашками», в полном соответствии с лежащим в основе книги принципом стремительных переключений, делают очередной жанровый зигзаг, приближая книгу к… учебнику или учебному пособию. Здесь дается практическое руководство, пошаговая инструкция тому, как своими руками и при помощи доступных средств (бумага, карандаш, линейка, циркуль, ножницы, краски) сделать то, чем занимался герой книги: витраж и спиралевидный «вихрь историй», на которых по‑шагаловски летают и комментируют происходящее герои басен. Кстати, оба задания — вопреки заверениям авторов раздела Оливье Мореля и Соньи де Монши — не так уж просты технически, и для ясности им сопутствуют фотографии каждого из этапов выполнения.
Таким образом юный читатель получает уникальную возможность немного побыть Шагалом. По крайней мере, разделить с ним часть его опыта — а может, увидеть сны, которые могли бы ему присниться. И заодно прочувствовать то, о чем авторы сообщают с самого начала: «…дуновение волшебства, сквозящее в его творениях, должно, вероятно, напомнить нам, что у этого мира, несмотря на все бедствия, есть и другая сторона».
Искусство рукотворных сновидений
Лехаим. - 4 января 2026. = https://lechaim.ru/events/iskusstvo-rukotvornih-snovideniy/ ; https://gertman.livejournal.com/423895.html
Сандри Андрё, Рафаэль Ботт, Эмили Мартен‑Нёт, Сонья де Монши и др. Марк Шагал — повелитель снов Перевод с французского Алины Поповой. М.: Книжники, 2026. — 48 с.
Задача перед группой французских авторов стояла очень сложная: рассказать юным читателям, например ученикам средней школы, о том, в чем смысл той или иной работы Марка Шагала, куда уходят ее культурные корни, какова ее символика. Да еще сделать все это лаконично и не слишком упрощая. При этом авторам требовалось ответить на вопросы совершенно взрослых масштабов. Например, можно ли назвать Шагала религиозным художником, почему у него на картинах соседствуют символы разных религий — иудаизма и православия, к какому опыту художника это восходит, почему он дерзает изображать самого Б‑га — на что у человека еврейской культуры уж точно не должна подниматься рука! — и как он это делает.
Со своей задачей авторы, числом восемь, справились довольно изящно.
Они распределили между собой темы, и каждый о своей теме написал главу — небольшую, на разворот‑другой, максимум на три. Некоторые из них взяли по две темы, например Эмили Мартен‑Нёт, рассказавшая не только о жизни Шагала, притом через его автопортреты, но и о том, как он иллюстрировал книги. Или Рафаэль Ботт, который говорит о работе и экспериментах художника в разных техниках: «витражи, мозаики, театральные костюмы, монументальная живопись», а кроме того помогает маленькому читателю понять особенности его религиозности («Шагал — художник не религиозный, а духовный, он задается вопросом о месте человека на Земле. Может быть, его настоящая религия — это Искусство, ведь многоцветие и поэтичность его работ побуждают к размышлениям и созерцанию»).
Чтобы не утомлять юного читателя, не давить системой, авторы быстро переключают его внимание с одной темы на другую: от основных событий биографии художника к причинам, по которым у него на картинах все крутится, кувыркается и летает; далее — к разнообразию шагаловых художественных задач и техник; далее — к животным на его картинах; далее — к отношениям Шагала с религиозными традициями. А один из авторов — Клеманс Симон — берется реконструировать весь мир Шагала, по крайней мере его смысловое ядро, по одной‑единственной картине «Душа города», написанной в 1945 году (автор не боится при этом говорить с маленькими читателями о смерти, утрате и безнадежном горе).
Картина получается объемная и яркая, в том числе благодаря иллюстрациям, основную часть которых составляют, конечно, работы героя книги — не только репродукции его картин, но и фотографии витражей, мозаик, расписанного им плафона парижской Оперы и одного театрального костюма (рыбы, на теле которой раскрываются большие, несимметричные по отношению друг к другу глаза).
Это только одна линия иллюстраций, а есть еще и другая, фоновая: цветные линии, вьющиеся по страницам, — как будто ребенок разрисовал. Так же, веселыми фломастерами, разрисована обложка: на ней сам Шагал, спящий, а вокруг него — летающие, клубящиеся, перепутывающиеся друг с другом персонажи его воображения. Конечно, это для того, чтобы сократить расстояние между читателем и книгой (и ее героем), сделать книгу более неформальной. Серьезное и несерьезное толкаются на этих страницах друг с другом, теснятся, немножко спорят, но в общем уживаются. Думается, они друг с другом играют.
Стоит признать, что книга при всей ее ясности адресована аудитории детской, но все же продвинутой. Предполагается, что юному читателю без объяснений понятно, что такое авангард, кубизм, фовизм, сюрреализм, модернизм… Эти слова встречаются уже на первой странице. Может, стоило бы все‑таки сделать небольшие сноски? «Модернизм» объяснен в главе «Азбука Шагала» — коротенькой шагаловской энциклопедии, о которой речь впереди, но только он один. О сюрреализме сказано, что Шагал мог бы к нему примкнуть, но не стал. А о футурокубизме — что он (нетрудно догадаться) сочетает в себе футуризм и кубизм. Все прочие ключевые понятия авторы оставили без объяснений, как и некоторые другие важные моменты: например, что такое вскользь упомянутая русская революция, в чем она состояла, кто такой Ленин, стоящий в центре картины «Революция. 1917» на одной руке ногами кверху, и что побудило героя покинуть Россию и родной Витебск, по которому он всю жизнь тосковал.
По охвату материала и разнообразию углов зрения на него книжечка — при всей ее краткости, схематичности, конспективности — достойна звания маленькой коллективной монографии. Это примерно как детский игрушечный самолет соотносится с настоящим: все вроде бы маленькое и пластмассовое, но дает начальное представление о том, как устроена большая и сложная машина, более того, дает возможность ощупать ее со всех сторон собственными руками. Едва ли не каждая из небольших глав способна быть развернута в проблемную статью.
Обратимся к «маленькой энциклопедии»: глава «Азбука Шагала» — это выстроенный в алфавитном порядке мини‑путеводитель по миру художника. На каждую букву — от А (Акробат) до Х (Хвост) — маленькая, размером с абзац, статья о том или ином ключевом для художника понятии или явлении. Число статей уступает количеству букв и во французском алфавите, и в русской азбуке; не на всякую букву нашлась тема для мини‑статьи, но ничто не мешает таковую при желании найти.
И тут самое время обратить внимание на удачную работу переводчика. Перед Алиной Поповой тоже стояла задача не из легких: не только подобрать русские соответствия французским алфавитным ячейкам в мини‑энциклопедии, но и вообще сделать текст как можно ближе маленькому русскому читателю. В результате в качестве названий подглавок встречаются наши местные поговорки (не употребляют же французы столь экзотичную метафору: «как фанера над Парижем»?), а также цитаты из близкого с детства людям русской культуры баснописца Крылова («На ель ворона взгромоздясь»: к подглавке о том, как Шагал иллюстрировал басни Лафонтена).
«Азбука» как бы подводит итог той части книги, которую достаточно просто прочитать и рассмотреть. А дальше начинается самое интересное.
Два заключительных текста, составляющие раздел «Мастерская вверх тормашками», в полном соответствии с лежащим в основе книги принципом стремительных переключений, делают очередной жанровый зигзаг, приближая книгу к… учебнику или учебному пособию. Здесь дается практическое руководство, пошаговая инструкция тому, как своими руками и при помощи доступных средств (бумага, карандаш, линейка, циркуль, ножницы, краски) сделать то, чем занимался герой книги: витраж и спиралевидный «вихрь историй», на которых по‑шагаловски летают и комментируют происходящее герои басен. Кстати, оба задания — вопреки заверениям авторов раздела Оливье Мореля и Соньи де Монши — не так уж просты технически, и для ясности им сопутствуют фотографии каждого из этапов выполнения.
Таким образом юный читатель получает уникальную возможность немного побыть Шагалом. По крайней мере, разделить с ним часть его опыта — а может, увидеть сны, которые могли бы ему присниться. И заодно прочувствовать то, о чем авторы сообщают с самого начала: «…дуновение волшебства, сквозящее в его творениях, должно, вероятно, напомнить нам, что у этого мира, несмотря на все бедствия, есть и другая сторона».
Incipit vita nova
Jan. 6th, 2026 09:08 pmgertmanИ вот, вследствие непостижимых уму нововведений в ЖЖ, это старое, уютное блогово возвращается к своей первоначальной задаче хранилища опубликованных текстов.
Карло Ровелли полюбил Богданова и Нагарджуну
Jan. 6th, 2026 02:29 pmevgenii_rudnyiУвидел обзор Севальникова книги Ровелли 'Гельголанд. Красивая и странная квантовая физика'. Я бы сказал, что Ровелли удаляется все глубже в философские дали. Севальников отмечает:
'Для русского читателя книга интересна еще и тем, что в ней рассмотрена полемика В.И. Ленина и А.А. Богданова вокруг книги Ленина «Материализм и эмпириокритицизм». Сам Ровелли разделяет позицию Богданова, связанную с реляционной философией Э. Маха.'
'Не случайно в самом конце книги, выражая благодарность в обсуждении книги десятку людей, автор говорит «спасибо Вернеру и Александру», подразумевая В. Гейзенберга и А. Богданова и размещая их фотографии.'
Также про Нагарджуну - в цитате ниже включены цитаты Ровелли:
'Ровелли же опирается на учение Нагарджуны, его учение о «пустотности» вещей, или, точнее, «дхарм». Эти «дхармы» вступают в отношения, и без них, по Нагарджуне, «не существует вещей, которые имеют существование сами по себе, независимо от чего-либо еще». Ничто не существует само по себе, все существует только в отношениях, в связи с чем-то другим. «Для описания отсутствия независимого существования Нагарджуна использует термин “пустотность”: вещи “пусты” в том смысле, что у них нет независимой реальности, они существуют благодаря чему-то иному, в зависимости от, относительно или с точки зрения чего-то другого».'
К теме: Карло Ровелли: Реальность выглядит совсем по другомуНаправо – тьма, налево – свет, над ними время и пространство
Jan. 7th, 2026 08:00 amegovoruИммануил Кант, в отличие от Платона, не утверждал, что математические понятия существуют независимо от человеческого сознания. По его мнению, нашему уму присущи априорные, то есть, не выведенные из опыта, формы чувственности, а именно, интуиции пространства и времени. Геометрия – эвклидова! – это систематизация интуиции пространства; арифметика – это систематизация интуиции времени как последовательности событий. Истинность геометрии и арифметики базируется на идентичности и неизменности интуиций пространства и времени у всех людей.
Взрослые игры
Jan. 6th, 2026 01:44 pmexorthodoxИгрушки бросают не потому, что надо жить взрослую жизнь, а потому, что уже наигрались. Таков нормальный сценарий и пропуск в полноценную жизнь. Но реализуется он редко.
Обычно люди не желают взрослеть, и игры продолжаются. И тогда жизнь разделяется на работу и развлечения, где набираются сил, чтобы заработать ещё больше. Замкнутый круг, белка в колесе. О чём говорить, когда билеты приобретены на месяцы вперёд?
Игра – где всё понарошку. Это Страна Приливов: двое детей устраивают игры перед мчащимся поездом, в котором мирно спят не ведающие ни о чём пассажиры.
облегчение вышло
Jan. 6th, 2026 10:20 ameugenegpЦентр по контролю заболеваний США (CDC) только что значительно сократил количество вакцин в детском прививочном календаре. С 5 января в США больше не рекомендуется всеобщая вакцинация
против
- гриппа,
- ротавируса,
- RSV ( респираторно-синцитиального вируса)
- гепатита A
- гепатита B
- менингококковой инфекции.
Эти прививки рекомендованы только группам риска или по совместному решению врача и родителей.
По новому расписанию дети вне группы риска получат первые прививки не раньше 2 месяцев.
Количество доз вакцины против ВПЧ снижено с двух до одной.
Новое расписание отражает директиву Трампа о приведении расписания прививок в США в соответствие с развитыми странами, в частности, Германии, Дании, и Японии. А также наличие у CDC доказательств в отношении пользы прививок.
против
- гриппа,
- ротавируса,
- RSV ( респираторно-синцитиального вируса)
- гепатита A
- гепатита B
- менингококковой инфекции.
Эти прививки рекомендованы только группам риска или по совместному решению врача и родителей.
По новому расписанию дети вне группы риска получат первые прививки не раньше 2 месяцев.
Количество доз вакцины против ВПЧ снижено с двух до одной.
Новое расписание отражает директиву Трампа о приведении расписания прививок в США в соответствие с развитыми странами, в частности, Германии, Дании, и Японии. А также наличие у CDC доказательств в отношении пользы прививок.